Неточные совпадения
У свекра бровь рассечена,
У
деда, словно радуга,
Усмешка на
лице.
Это было очень оглушительно, а когда мальчики кончили петь, стало очень душно. Настоящий Старик отирал платком вспотевшее
лицо свое. Климу показалось, что, кроме пота, по щекам
деда текут и слезы. Раздачи подарков не стали дожидаться — у Клима разболелась голова. Дорогой он спросил дедушку...
Дмитрий сильно вырос, похудел, на круглом, толстом
лице его обнаружились угловатые скулы, задумываясь, он неприятно, как
дед Аким, двигал челюстью.
Гром пошел по пеклу, на ведьму напали корчи, и откуда ни возьмись шапка — бух
деду прямехонько в
лицо.
Тут
дед остановился, достал рожок, насыпал на кулак табаку и готовился было поднести к носу, как вдруг над головою его «чихи!» — чихнуло что-то так, что покачнулись деревья и
деду забрызгало все
лицо.
«Уже, добродейство, будьте ласковы: как бы так, чтобы, примерно сказать, того… (
дед живал в свете немало, знал уже, как подпускать турусы, и при случае, пожалуй, и пред царем не ударил бы
лицом в грязь), чтобы, примерно сказать, и себя не забыть, да и вас не обидеть, — люлька-то у меня есть, да того, чем бы зажечь ее, черт-ма [Не имеется.
Перекрестился
дед, когда слез долой. Экая чертовщина! что за пропасть, какие с человеком чудеса делаются! Глядь на руки — все в крови; посмотрел в стоявшую торчмя бочку с водою — и
лицо также. Обмывшись хорошенько, чтобы не испугать детей, входит он потихоньку в хату; смотрит: дети пятятся к нему задом и в испуге указывают ему пальцами, говоря: «Дывысь, дывысь, маты, мов дурна, скаче!» [Смотри, смотри, мать, как сумасшедшая, скачет! (Прим. Н.В. Гоголя.)]
Я переставал читать, прислушиваясь, поглядывая в его хмурое, озабоченное
лицо; глаза его, прищурясь, смотрели куда-то через меня, в них светилось грустное, теплое чувство, и я уже знал, что сейчас обычная суровость
деда тает в нем. Он дробно стучал тонкими пальцами по столу, блестели окрашенные ногти, шевелились золотые брови.
Неловко повернувшись на печи, я свалил утюг; загремев по ступеням влаза, он шлепнулся в лохань с помоями.
Дед впрыгнул на ступень, стащил меня и стал смотреть в
лицо мне так, как будто видел меня впервые.
Явилась мать, я очутился в углу, около печи, а она, загораживая меня, говорила, ловя и отталкивая руки
деда, летавшие пред ее
лицом...
Дед, упираясь руками в стол, медленно поднялся на ноги,
лицо его сморщилось, сошлось к носу, стало жутко похоже на топор.
Иногда, во время ее рассказа, входил
дед, поднимал кверху
лицо хорька, нюхал острым носом воздух, подозрительно оглядывая бабушку, слушал ее речь и бормотал...
— Дурак, — повторила бабушка, отходя от двери;
дед бросился за нею, но она, не торопясь, перешагнула порог и захлопнула дверь пред
лицом его.
Однажды, в будний день, поутру, я с
дедом разгребал на дворе снег, обильно выпавший за ночь, — вдруг щеколда калитки звучно, по-особенному, щелкнула, на двор вошел полицейский, прикрыл калитку спиною и поманил
деда толстым серым пальцем. Когда
дед подошел, полицейский наклонил к нему носатое
лицо и, точно долбя лоб
деда, стал неслышно говорить о чем-то, а
дед торопливо отвечал...
Не раздеваясь, бросив клетки, я выскочил в сени, наткнулся на
деда; он схватил меня за плечо, заглянул в
лицо мне дикими глазами и, с трудом проглотив что-то, сказал хрипло...
И, сжав его голову ладонями, она поцеловала
деда в лоб; он же, — маленький против нее, — ткнулся
лицом в плечо ей...
Она встала и ушла, держа руку перед
лицом, дуя на пальцы, а
дед, не глядя на меня, тихо спросил...
Дед таинственно беседовал с мастером, показывая ему что-то на пальцах, а тот, приподняв бровь, глядел в сторону матери, кивал головою, и жидкое его
лицо неуловимо переливалось.
— Поведете? — спросила мать, вставая;
лицо у нее побелело, глаза жутко сузились, она быстро стала срывать с себя кофту, юбку и, оставшись в одной рубахе, подошла к
деду: — Ведите!
Помню, был тихий вечер; мы с бабушкой пили чай в комнате
деда; он был нездоров, сидел на постели без рубахи, накрыв плечи длинным полотенцем, и, ежеминутно отирая обильный пот, дышал часто, хрипло. Зеленые глаза его помутнели,
лицо опухло, побагровело, особенно багровы были маленькие острые уши. Когда он протягивал руку за чашкой чая, рука жалобно тряслась. Был он кроток и не похож на себя.
Мне не видно его
лица, но он стоит так, словно собрался перепрыгнуть через улицу и вцепиться в
дедов дом черными мохнатыми руками.
Дед бросился к ней, сшиб ее с ног, выхватил меня и понес к лавке. Я бился в руках у него, дергал рыжую бороду, укусил ему палец. Он орал, тискал меня и наконец бросил на лавку, разбив мне
лицо. Помню дикий его крик...
Когда я снова выскочил во двор,
дед стоял у калитки, сняв картуз, и крестился, глядя в небо.
Лицо у него было сердитое, ощетинившееся, и одна нога дрожала.
Дед откинулся к стене, смотрел в
лицо ей и ворчал, криво усмехаясь, всхлипывая...
Из купечества за этим столом бывали только двое: первый Савва Морозов, кругленький купчик с калмыцкими глазами на лунообразном
лице, коротко остриженный, в щегольском смокинге и белом галстуке, самый типичный цветок современной выставочной буржуазии, расцветший в теплицах капитализма на жирной земле, унавоженной скопидомами
дедами и отцами.
Светлые и темные воспоминания одинаково его терзали; ему вдруг пришло в голову, что на днях она при нем и при Эрнесте села за фортепьяно и спела: «Старый муж, грозный муж!» Он вспомнил выражение ее
лица, странный блеск глаз и краску на щеках, — и он поднялся со стула, он хотел пойти, сказать им: «Вы со мной напрасно пошутили; прадед мой мужиков за ребра вешал, а
дед мой сам был мужик», — да убить их обоих.
Девушки одна за другою выходили на середину и с пылающими
лицами и блестящими глазами отплясывали лезгинку. К ним присоединялись юноши-лезгины, стараясь превзойти друг друга в искусстве танцев. Только юный бек Израил, жених Бэллы, сидел задумчивый между
дедом Магометом и своим отцом наибом. Мне было почему-то жаль молоденького бека, жаль и Бэллу, связанных навеки друг с другом по желанию старших, и я искренно пожелала им счастья…
—
Деда, — в исступлении говорила я, вперив взгляд в ее милый образ с печальными глазами и прекрасным
лицом, — ты была и останешься моей единственной… Другой
деды не хочет твоя крошка, твоя джаным! И если этого пожелает судьба, то я убегу,
деда! Я убегу в горы… к дедушке Магомету… к княгине Бэлле Израил.
Я взглянула на говорившую. У нее было сердитое и важное
лицо. Потом я встретила взгляд моего отца. Он стал мрачным и суровым, каким я не раз видела его во время гнева. Напоминание о моей покойной
деде со стороны ее врага (бабушка не хотела видеть моей матери и никогда не бывала у нас при ее жизни) не растрогало, а скорее рассердило его.
Когда
дед Еремей сидел на дворе, Терентий выходил на крыльцо и смотрел на него, прищуривая глаза и прислоняя ладонь ко лбу. Жёлтая бородёнка на его остром
лице вздрагивала, он спрашивал виноватым голосом...
Шумною толпой выбегают ребятишки на побелевшую улицу; в волоковые окна выглядывают сморщенные
лица бабушек; крестясь или радостно похлопывая рукавицами, показываются из-за скрипучих ворот отцы и старые
деды, такие же почти белые, как самый снег, который продолжает валить пушистыми хлопьями.
Должно быть, мой возглас был достаточно красноречив, а глаза, открыто смотревшие прямо в глаза
деда, подтверждали искренность моего негодования, потому что по
лицу старого горца скользнула чуть приметная, неуловимая, как змейка, улыбка.
Я забылся на несколько минут смутною дремотой, но, кажется, не надолго. Буря выла в лесу на разные голоса и тоны. Каганец вспыхивал по временам, освещая избушку. Старик сидел на своей лавке и шарил вокруг себя рукой, как будто надеясь найти кого-то поблизости. Выражение испуга и почти детской беспомощности виднелось на
лице бедного
деда.
— Я, — кричит, — дворянин, потомок великого рода людей;
деды и прадеды мои Русь строили, исторические
лица, а этот хам обрывает слова мои, этот вшивый хам, а?!.
В доме тревога большая.
Счастливы, светлы
лицом,
Заново дом убирая,
Шепчутся мама с отцом.
Как весела их беседа!
Сын подмечает, молчит.
— Скоро увидишь ты
деда! —
Саше отец говорит…
Дедушкой только и бредит
Саша, — не может уснуть:
«Что же он долго не едет?..»
— Друг мой! Далек ему путь! —
Саша тоскливо вздыхает,
Думает: «Что за ответ!»
Вот наконец приезжает
Этот таинственный
дед.
Англичанин глаз с него не спускает и видит, что
дед Марой исправен стоит на своем послушании, и чуть заметит, что англичанин
лицом к окну прилегает, чтобы его видеть, он сейчас кивает, что здесь, мол, я — ответный вор, здесь!
— Очнись, государыня, муж твой цел будет, а разве только старого
деда нашего Мароя ветхую кожу станет палач терзать и доброчестное
лицо его клеймом обесчестит, но быть тому только разве после моей смерти! — и с этим словом перекрестился, выступил и пошел.
Родом он волжский обыватель, из мужиков; только
дед приписался к третьей гильдии, — и
лицо у него бытовое, в отца, а душа вышла не купеческая, и не чиновничья, и не дворянская, а"общерусская", как он сам называл.
Мальчик опять дернул
деда за рукав, и его
лицо уже совершенно преобразилось. Глаза сверкали, губы улыбались, на бледно-желтых щеках, казалось, проступал румянец.
— Будет, не плачь, дедушка, — глядя в сторону, суровым тоном проговорил Лёнька и, повернув к
деду лицо, добавил: — Говорили обо всём уж ведь. Не пропаду. Поступлю в трактир куда ни то…
Его тусклые и воспалённые глаза старика, с красными, опухшими веками, беспокойно моргали, а испещрённое морщинами
лицо замерло в выражении томительной тоски. Он то и дело сдержанно кашлял и, поглядывая на внука, прикрывал рот рукой. Кашель был хрипл, удушлив, заставлял
деда приподниматься с земли и выжимал на его глазах крупные капли слёз.
Лёньке не хотелось говорить, и он оставил слова
деда без ответа, взяв в руки ком сухой глины и разминая его пальцами в пыль с серьёзным и сосредоточенным выражением на
лице.
Дед всё говорил что-то, прерывая себя кашлем, махал руками, тряс головой и отирал пот, крупными каплями выступавший в морщинах его
лица.
Когда он очнулся, его голова лежала на коленях
деда, над
лицом его наклонилось
дедово лицо, жалкое и сморщенное более, чем всегда, и из
дедовых глаз, испуганно моргавших, капают на его, Лёнькин, лоб маленькие мутные слёзы и очень щекотят, скатываясь по щекам на шею…
Освещённое луной и перекрытое странными тенями, падавшими на него от лохмотьев шапки, от бровей и бороды, это
лицо, с судорожно двигавшимся ртом и широко раскрытыми глазами, светившимися каким-то затаённым восторгом, — было страшно, жалко и, возбуждая в Лёньке то, новое для него, чувство, заставляло его отодвигаться от
деда подальше…
Лёнька вздрогнул от толчка в бок и посмотрел на
деда. У того
лицо вытянулось, стало суше, серее и всё дрожало.
— Я посмеяться хотел, — продолжал Кузьма, пытливо вглядываясь в его бесстрастное
лицо. — Попужать пришла охота. Думал так, попужаю и отдам поутру… Всех денег было 26 целковых, а тут десять, не то девять… Фурщики у меня отняли… Ты не серчай,
дед… Не я пропил, фурщики… Ей-богу!
— Здравствуй,
дед! Бог на помощь! — приветствовал его Мелитон тонким, сиплым голоском, который совсем не шел к его громадному росту и большому, мясистому
лицу. — А ловко ты на дудочке дудишь! Чье стадо пасешь?